ignaty_l: (Default)
Продолжу на основании вышеизложенного.
Мы увидели что мораль обеспечивает распределиловку в условиях дефицита, это – раз. Она же говорит: «получили – отходите» (не получили – тоже отходите), «берите что дают», то есть узаконивает дефицит, делает его и нормой существования и условием существования – два. И, наконец, она намеренно создает дефицит, и это – три.
Возьмем снова классику – день субботний. В корне «установления» лежит: имей хоть один день без регламента. Что получаем на выходе? – Самый зарегламентированный день. Ах, вы, дескать, не работаете, ну так считайте шаги от сортира до кухни.
Мораль берется занять человека, распределить ему роль, создать ему дефицит (в уме в первую очередь), и подчинить озабоченности преодоления возникшей нужды. Моральные «можно-нельзя» это система выдачи талонов, позволяющая обходить добро стороной за три версты. Прелюбодейничать «нельзя», но можно «дать разводную», то есть узаконить пускание молодух старичьем по кругу за деньги. Убивать «нельзя», но за нарушение порядка, заведенного родине, еще как можно. Когда мораль «учит» «различать добро и зло», она учит это делать так, что у добра не остается никаких шансов быть исполненным прежде, чем оно испросит разрешения у зла. И зло всегда имеет с добра свою копеечку. То, сё, пятое-десятое «нельзя». Долгая цепочка, по которой проведено установление, позволило совершенно забыть смысл того, почему возникло «нельзя», и «нельзя» становится альфой и омегой, вещью в себе, средством манипуляции. Люди уже надрессированы на то, что понимать ничего не нужно. Если прочтут что-то для себя непонятное, что-то типа «размышления» они морщат свой лобик и задают стандартный вопрос: «скажите проще (или: «я так и не понял») – можно или нельзя? У вас так получается что можно, а я везде читал что нельзя». Где читал? – В библеи, в свищенной книге… Ну или еще где.
Дайте правило, и я пошел. Людям это уже в кровь вошло – получить и отойти. Правило как правильно, чтобы мянты и аггелы не поймали, не повязали, не усодили, бутылку не засунули. Нельзя мыться с иудеями в бане, так как иудейская открытая и хорошо отмытая залупа является средством агитации. «Не вари козленка в молоке матери его» - ну это вообще концов не сыщещь кто там кому залупу показывал, и за что агитировал. В мозгах создается дефицит, и тут же организуется «вторая очередь», цепочка граждан, лезущих с черного хода, который прямо на глазах от количества граждан белеет. Эта и есть мораль. Черный ход, куда можно идти, в обход главному, заколоченному. То есть мы видим, что цель морали – устранить в человеке всякую благую инициативу. Любая инициатива должна быть проведена по петляющему лабиринту, пройти через сито контроля и получить там санкцию. Скажите куда идти, и я пойду. И пойдет, совершенно не задумываясь над тем хорошо он делает или плохо. Раз послали, то пошел. Нахуй пошлют – нахуй пойдет. Да и идет обычно нахуй, то есть на митинг в потдержку Путина или на Первомай с профсоюзами. Мораль прячет понятное. А затем подменяет то, что всем интуитивно понятно, на то, что не понятно никому, но обязательно к исполнению. Мораль характеризуется общей неестественностью, искусственностью всего, что ее составляет, и главное – непонятностью.
Люди давно уже просекли цельно-ханжеский характер морали, но пока не поняли, что с этим делать, тем более что защитники морали как заведенные истерят на тему или ее врожденности или богоустановленности. Но раз мораль убивает инициативу на корню, то понятно и ее сакральное назначение. Нет, не хранить социум. Хранить власть, которая присосалась к социуму. К этому и ведет вся эта мозгоёпка, начинающая с требований уступать место старушкам в трамвае, чтобы старая клешня не просто уселась, а еще и на ушах бы повисела, расспросив как учишься, и не пьет ли папа. Как и сказано было – дефицит и привилегии начиная с самых низов. Потому что если подросток в ответ спросит клешню давно ли кончились у нее месячные, и как дела со стулом, то это будет не вежливо. Мораль, таким образом, приучает к неравенству по всем вертикалям, горизонталям и диагоналям. Неравенству совершенно даже не «заслуженному». А просто искусственному. Она заставляет думать, что без ее ведома старушке никто места в трамвае не уступит, а, напротив, даже – ударит старушку, и вышвырнет ее из окошка. Она исподволь заставляет человека считать себя говном, думать что он говно. А с таким знанием, если оно доведено до некоторого предела, да еще и постоянно подтверждается извне, рано или поздно сильно отрефлексированный человек скидывает тормоза и начинает грубить старушке, то есть совершать действия, заставляющие его обходить правила относительно безопасно для себя. Сегодня слушает он джаз, а завтра непременно родину продаст. Мораль сама дает повод, как и сказал апостол, пожелать того, на что она наложила лапу. И в голову бы не пришло, как сказал Павел, грубить старушке, если бы старушки не цыкали на каждом углу что им нельзя грубить. Пошла нахуй, клешня, рано или поздно про себя подумает человек. А потом скажет вслух, доведя бабку до инфаркта. Чем больше ребенка шлепают по рукам, возглашая «нельзя!», тем капризнее и затурканней он вырастает, и тем больше скрытых и тайных желаний в нем накапливается. Мораль, как говорилось, тем самым создает у человека в голове дефицит, нехватку, которую он желает когда-нибудь восполнить. Проще говоря, она снижает ценность природного добра. Она изощренно издевается над жизнью.
Когда на экране монитора или телевизора возникают неморгающие глаза Чаплина, обведенные черными кокаиновыми кругами, и загробный, заикающийся голос прямо из чрева начинает рвотно выталкивать цитаты из библеи, то мы понимаем, что у самой морали возникли серьезные проблемы. Время ее близко. Мораль долгое время была двусоставной, защищала себя с двух сторон. Внешней, исполнительной и внутренней, сакральной, пугающей и призывающей.
Она уже не может внушать ужас указанием на свою сакральность. Как бы красиво и звонко не произносил Михалыч Гунддяев слова «вечнные ценънности», звучит всё это как кимвал. Бессмысленно. Все равно что по его металлической голове кто-то ударил колотушкой, в тот момент когда он случайно разевал рот позевать. Люди стали умнее и добрее того «добра», которое им втюхивает глашатай вечных ценностей, и смотрят на Михалыча как на пыльный колокол, на котором хулиганы белой масляной краской написали неприличное слово «хуй».
ignaty_l: (Default)
продолжу..
Итак, мы разобрались уже, что быть живым и быть добрым это по существу - одно и тоже. Это и значит, что по природе всякая тварь создана доброй. Тут мы со святыми отцами спорить не будем, тем более, что не все из них были законченными олухами. И тогда вопрос: а насколько трудно быть добрым, скажем так, в эксистенции, в проживании? Вот так вот реально каждый день быть добрым, насколько это тяжело? Насколько сильно надо тужиться, чтобы забороть внутри себя все грехи?
Рассмотрим давайте самую классику – паседьмой. Пусть седьмая будет той печкой, от которой мы запляшем. Итак, как мы уже выше сказали, ублажать себя и ублажать другого будет добром. А седьмая как раз тот вариант, когда ублажить себя через другого будет самым желанным ублажением. Паседьмой до определенного возраста у человека треба возникает незначительно реже, чем треба в пище, то есть это часто и регулярно возникающий мотив естества – справить нужду паседьмой. И естество в этом мотиве, конечно и так же, как и в требовании пищи, ищет себе добра, но никак не зла. Если бы речь шла только о том, чтобы почесать спинку или выловить блох, то никаких проблем бы не возникало. Чешется – чешись. Или пусть тебе кто почешет.
Опять же мы сказали ранее, что стремление к разнообразию, поиск разнообразия в отношениях тоже будет добром. Вот ведь как интересно получается. Если, допустим, поискать новый живописный пейзаж за околицей, чтобы поглазеть на него, и поклевать вокруг ежевики, тут никто не станет спорить насчет добра, а вот если ежедневно менять, так сказать, полового партнера, тут все мы встанем в оборону. В чем же дело?
Имеется треба, имеется сильное, можно сказать жгучее желание, а на выходе имеем полный облом. Разнообразие – пожалуйста, но только в фантазиях, но никак не в реале. Да и в ублажении себя посредством фантазии тоже имеется сильный дефект, имеющий все признаки тяжкого согрешения.
Мы имеем что? – правильно. Мы имеем неустранимое противоречие. Дилемму, как еще говорят на рынке. Вот тут Игорь наш Кугридер, как говорится, ручки и потирает. Попались, мол, галупчики. Максим Исповедник вам на ночной столик, и штудировать от и до, пока чесотка не пройдет.

укатано )
ignaty_l: (Default)
продолжу..
В самой природе человека, как и любого живого существа, нравственные установки не закреплены. Не врожденны. Нравственность формируется так же как и речь, язык постепенно, и составлена из сложного комплекса рефлексов. Врожденна в человека только такая интуитивно понятная вещь как добро. Врожденна значит, что добро свойственно самой природе. Природе не только человеческой, а – любой. Но что есть добро? Православные учат, что добро это то, что человеку назвали добром. Это неправда.
Можно развернуть по порядку. В первую очередь это сама витальность. В самом понятном смысле живой и значит - добрый. Никто не старается сделать себе плохо, а только хорошо. Если бы – представим – человек был на свете совсем один, то всяческое ублажение самого себя и было бы абсолютным добром. Но вот появился рядом другой. Он тоже живой, он всячески хочет – его природа так требует – себя ублажать. Ублажать себя, ублажать другого – будет, естественно добром. А если другого не замечать, а только продолжать себя ублажать, это – как? Ну не замечать же не получится, он же маячит рядом, траву апельсиновую щиплет. То есть можно ли игнорировать? Тут мы получаем еще одну характеристику добра. Добру нравится все доброе, потому что доброе и живое, как мы говорили – одно и тоже. Но след вопрос – а что значит «нравится»? Что такое заложено в живом существе, что ему симпатично все окружающее? Вот, допустим, если бы волк не испытывал голода, и запахи бы его не тревожили – стал бы он разве грызть овцу? Любое живое существо ищет чем себя разнообразить, развлечь. То есть постоянно избирает способ существования, которое по умолчанию считается долговечным. Одно любое живое существо для другого любого живого существа является объектом внимания, интереса. Если не исключать наличествующий пищевой интерес, то мы увидим, что животные одного вида будут симпатичны всем прочим из своего вида, а если не исключать половой интерес, то самой сильной привязанностью оказывается дружба. Мужчины человеческие между собой и женщины между собой привязываются друг к другу из чистого добра. Благорасположения. Им не надо друг-друга есть, и не надо друг с другом жаниться. Их обоюдный интерес совершенно выведен из области присвоения. То есть мы поняли что «нравится» это когда друг с другом хорошо, и даже лучше, чем друг без друга. (В этом смысле жаниться без присвоения друг друга лучше, чем не жаниться, но на практике почти недостижимо, так как тотчас резко возрастает вероятность использования, что подробно расписал Павел.) И стремление к лучшему тоже естественно и превосходно входит в понятие добра, ибо как мы говорили, никто не пожелает себе худого, а только доброго. А делать доброе еще добрее, то есть – лучше – свойство всего живого.
Суммируем. Добро это жизнь, которая ведет себя так, словно бы она уже была в вечности, не имела конца. Упростим до конца. Добро это: воля к жизни. Или, если убрать предлог, еще проще – воля жизни. Божья воля, короче.
Итак, человек не нуждается ни в какой иной дополнительной приставки в виде нравственности, и вообще никаких встроенных «законах» кроме того, что у него есть жизнь. Которая сама все показывает и осуществляет как надо, если он ее любит. Как и всякому сильно ограниченному существу, человеку от Бога дано в этой жизни ограничиться любовью к себе подобным. К своему виду. Человек пока не может возлечь рядом с ягненком, так как ягненок все еще его пища. Так же вряд ли он может возлечь рядом с женой своего друга. Но не грызть и не залезать на свого ближнего он вполне уже способен, так же, как на это способны вол, свинья, верблюд и шакал. Человек разве хуже?
Этот вопрос Бог часто задает человеку. Не думай что ты хуже свиньи. Нет. В некотором смысле ты даже лучше получился. На задних лапах стоишь вполне твердо, свистелку из бамбука научился делать, и прочее. Но внутривидовые отношения у свиньи совершеннее, и Бог пришел не праведную свинью спасти, а грешного человека.
Но так же как Будда, мы знаем еще, что в мире есть зло. И оно не вечно. И оно может быть уничтожено. И есть Путь. Это мы вкрадце сейчас пересказали Четыре Благородные, но Христос принес Одну Благородную: есть Жизнь. Она и есть Путь. Идущий этим Путем может обойти смерть стороной. Он – этот Путь – никакой не восьмеричный, он вообще не цифровой.
Зло, как сказал Будда, не самобытно. Оно было не всегда и будет не всегда. Но от него нельзя уйти в себя, как научил Христос, так как уход в себя не устраняет даже причину зла в себе. Здоровое долго не протянет в окружении больного, если не станет лечить больное вокруг. Свет, который в тебе, не развеет даже тьму в тебе, настолько он слаб и нерешителен, а какова же тьма во вне?
Путь – Истина – и Жизнь для человека в том, чтобы делать добро вокруг себя, не оглядываясь на зло. И такой будет воскрешен в последний день, как очевидно принадлежащий и узнанный Жизнью, и призванный ею войти в ее несуетливый покой. В живых Жизнь подтверждает себя как дар – не как награда – и живой подтверждает свою любовь к Жизни. Никаких прочих «любовий к Богу» кроме любви к себе подобным не существует. Любовь же к себе подобным заключена в том, с чего мы начали. В доброй воле. Хотеть и жить и хотеть добра – одно и тоже. Хотеть жить себе и желать жизни ближнему – одно и тоже. Любить Бога и желать жизни всем живущим – совершенно одно и тоже. Никакого нарисованного с головой в треугольнике Бога просто не существует. Это фантом, придуманный для убеждения человека в необходимости любви к начальству.
Никакого нравственного правила, встроенного в наше естество – нет. Мир как воля к жизни и вера в ее свершение – вот все что есть очевидного без всякой мудреной науки. Закон, писаный на скрижалях гласил: совершай добро и не совершай зла, и будешь жить. Что такое добро и как оно узнается, можно было бы и не писать, если бы человек от юности своей сохранил это очевидное, не будучи испачкан правилами, воспитавшими его в жестокости. От этого и очевидное приобретает иной привкус, перестает быть лёгкой ношей, и становится бременем неудобоносимым. Желание другому зла просто вспухает на правилах, стремящихся обозначить как можно больше зла, вместо того, чтобы указать один раз на добро. Правило на правило обозначают зло тотальным, оно и становится тотальным, так как становится единственной темой, убивающей сам смысл «субботы для человека». Правило становится бесчеловечным, становится нарочным средством манипулиции одних людей – другими. В приобретении «нравственности» из которого вырастают новые поколения.

(еще потом продолжу)
ignaty_l: (Default)
Морально-этическое учение церкви всегда соответствовало требованиям государственной морали, в свете называемой законом, правом, не возвышаясь над ним ни на дюйм.
От светских законов церковная мораль отличалась лишь некоторой детализацией, добавляя эластичным государственным законам духовной в кавычках жесткости, то есть отводила от государства часть обвинений в чрезмерном внимании к личной жизни. Она же – церковная мораль – с самого начала встала мостом между уходящей и наступающей эпохами, характеризуемыми разными социальными отношениями. Народными, все еще общинными, с одной стороны, и имперскими, раздробленными, эгоистичными - с другой. И по сию пору церковная мораль отражает эту свою хранимую двусоставность, где «общее дело» начинается с провозглашения того, что «каждый сам за себя». Церковь тоже была властью, местами фиктивной, а местами очень даже действенной. Она была своего рода министерством по связям с Богом, или даже двустороннего министерства иностранных дел.

укатано )


ignaty_l: (Default)


Ну теперь можно по тезисам.
Бог есть Жизнь. Не в поэтическом, не аллегорическом, не титулярном, а в самом прямом смысле. Это не значит, что Бог есть всё, что нас окружает.
Нет. Бог есть во всём. Во всём есть жизнь, и все что существует, существует благодаря Богу.
Итак, Жизнь есть Природа Бога. Это совершенно очевидно, явлено всем, не нуждается в специальных знаниях, семинарском или университетском образовании, для этого не надо корячить себя постами, читать святых отцов, иметь спецподготовку и духовный сан, для этого не требуется даже религиозность.
Это – просто. Простым мы называем то, что понятно совершенно на любом уровне знания и принимается без доказательств как очевидное.
Но помимо жизни в мире есть смерть. Смерть не самостоятельна, она есть изуродованная жизнь. Она есть – болезнь жизни. Смерть не естественна (то есть не обладает оригинальной природой), и распознаем мы смерть по этому признаку. Смерть так же есть во всём, а правильнее – на всём.
Отделить естественное от неестественного означает выбрать жизнь или смерть. А если точнее – избрать себя спутником жизни или смерти. – Обручиться.
Обручившийся с жизнью – жить будет вечно, так как жизнь – вечна.
Избрание себе в спутники жизни также не требует никакой спецподготовки. Свобода и добро – энергии жизни, ее действия, и достаточно совершать эти действия, приучать себя к ним, чтобы быть обрученным с жизнью. Так как жизнь есть во всем и во всех – также совершать добро и свободу доступно каждому без исключения.
Конечно, совершать добро и свободу невозможно в абсолютной, т.е умозрительной (теоретической) мере. Невозможно прописать теорию совершения добра в мире, где зло моментально и с лихвой заполняет свой недостаток (Мф.12; 43-45). Добро не оценивается как закрытый файл, но всегда как процесс.
Подавляющее большинство болезненных энергий, совершаемых в мире, относятся к разряду врожденных. И неизлечимых в этой жизни. Там где зло «способствует» процессу жизнеобеспечения, человек приучил себя ставить барьеры на пути распространения зла. Барьеры эти не устраняют природу зла, и не «заставляют» ее «служить добру». Они просто оставляют зло попутчиком, которого надо перетерпеть (2Кор.12; 7-9), поставляя терпение тоже добро-детелью. Деятельной энергией добра. Таким образом, выбор добра в таких «стихийных» (духовных) болезненных проявлениях как голод, половое напряжение, агрессия требует терпения, то есть самодисциплины, ориентированной на социальную реакцию. Между личным удовлетворением и не нанесением вреда ближнему, добром будет – второе.
Если с персоной тут достаточно дисциплины, то задачей социума, полагающего себя переносчиком добра будет не однообразный призыв к дисциплине, а усилия, прилагаемые на устранение причин, вызывающих регулярные обострения болезни. Невозможно бесконечно призывать слабого к дисциплине. Еще более жестоко требовать прописанной дисциплины (исполнения моральных требований) при поощрении социального неравенства. Запрещать проявления болезни, это все равно, что запрещать калекам выходить со своими увечьями на улицу. Таким образом, в задачу социума входит и организация достаточно просторного комфортного личного пространства для наиболее слабых и незащищенных (1Кор.12: 22-24), понимая, что их нужда и состоит именно в этом – в приучении себя мерять по самым слабым. При том понимании, что больны все равно все, и открытые болячки просто понятнее, чем невидимые, и кажущаяся благовидность и благообразность может скрывать жесточайшее зло.
Но это же не означает замены одной системы разрешений-запретов – другой системой дозволений-запретов. Одной морали – другой моралью. Приучаться не к привилегированности, а к заботе можно только поставляя добро-детель выше всякой морали. Процесс – выше закрытого файла.
Понимая, что единственно ценностью является сам жизнь, а не средства доставки нужд населению, социум, между тем, не должен прописывать тут приоритеты. Как процесс не может начинаться с обнуления (с объявления всех богатыми и здоровыми), а должен к этому стремиться, так же он не может начаться с вульгарного переписывания приоритетов. Добро-детель может совершаться в любом звании (1Кор.7;20), и в любом же звании использовать всегда относительную выгоду своего положения. Починкой мира удобнее заниматься начав с малого, поэтому же маленькая церковь лучше большой, как сельским хозяйством правильнее начать заниматься с шести соток и не хвататься на двадцать гектаров до тех пор, пока на сотках всё, мешающее свободно расти, не будет выполото.
Поэтому же Христова церковность это и структурная революция, то есть – откат в ту эпоху, когда максимальной социальной единицей было еще даже не племя, а семья. Это построение социума в социуме, со всеми признаками полноценного социума, и подобная семейно-племенная организация церкви может начинаться и заново, и происходить в любую эпоху. В постоянной возникающей нужде и практической несложности, а главное – удобстве такой организации, и заключена часть того, что входит в общее понятие неодолеваемости ее адом универсализации зла.
Бог это Жизнь, а жизнь не нуждается в культе, так как культ всегда стремится рассечь причину со следствими. Бог есть Жизнь, и Он есть Причина, но причина, познаваемая в видимом (Рим.1;20), в следствиях самой себя. Языческий культ есть фрагментация славы (явления) Бога до образов, с последующим поклонением образу (Рим.1:23). Культы же «монотеизма» состоят в постоянном сокрытии - и вообще устранении - явления, и таком же точно создании синтетического образа, все дальше отстоящего от Первообраза.
Бог, как сказано, есть Бог живых. Про морально устойчивых не сказано. А живые это добро-детельные; свободные и терпеливые.
Мораль не «призывает» к добродетели. Она назначает одним поступкам «силу» добрых, а другим – злых. Да еще в насмешку заставляет к себе «стремиться», то есть прилагать какие-то усилия, чтобы превратиться в злобного ханжу и зануду. Человек прикладывает усилия к построению такого общества, в котором он хочет жить. Чаемые человеком социальные отношения лучший индикатор, по которому можно узнать об устремленности человека к Богу, чем персональные его богобоязненность и негреховность (1Ио.4:20), именно потому что Бог нелицеприятен, не строит отношения тет-а-тет, и подобие Себе усматривает в подобной же добро-детели, которая есть благотворение для всех без исключения (Мф.5;45)
Жизнь и добро возвращается циклами, смывая накопление зла. Это замечено не нами. Этим циклам в разных культурах придуманы свои названия. Цикличность зависит от сложности природы явления. Одни рождаются и умирают и снова рождаются – часто. Другие редко. Или вообще только одна попытка. Всё зависит от сложности природы. Жизнь человека составлена из сложных жизней. Представьте себе банду. Ее всю отловили, рассажали по тюрьмам. Выпустили через 20 лет. Захотят они снова собраться в банду? Захотят ли, ставшие свободными, снова шарахаться по пустырям, а после опять загреметь за решетку?
Вот то-то и оно.

(отлучусь на некоторое время из интернета)
ignaty_l: (Default)
Продолжу…

«Ты Сам о Себе свидетельствуешь, свидетельство Твое не истинно».
А как же быть с узнаванием? Со свидетельствованием? Сегодня он добрый, завтра он добрый, а послезавтра – раз, и малолетку изнасиловал. Или часики - вот тут на пианине лежали – спёр. А другой, вроде и бы злющий, и орет на всех, но и часики при нем лежат, и малолетка в сохранности. И дело свое выполняет. Даже если по семьдесять раз на дню его прощать, и выслушивать про «бес попутал», то, как быть уверенным, что он просто не внедрился, найдя таких всех из себя прощающих? Вот она, необходимость закона. Да и морали тоже. Любовь, как ее измеришь без дел? Да и на общую испорченность природы человека надо брать поправку, и причем – серьезнейшую. Страсти у всех бурлят, а значит и аскетика необходима, особенно паседьмой.
Что будет о человеке свидетельствовать, как не исполнение общих правил, а? Тем более - проверенных. Отцы составляли, составляли… Будь ты хоть добрый. Хоть святой, но если против правил идешь, то подозрения все равно останутся. А ну как завтра выкинет что такое, и опять будет доказывать, что закон ему не указ. Через годик все малолетки будут изнасилованы, и все часики унесены. И концов не сыщешь.
Короче – механизм давай.

укатано )

ignaty_l: (Default)

Слово «закон» я, как и многие, употребляю в двух прямо противоположных значениях, и это, конечно, не очень правильно. Как и слово «суд». Оправданием тут является, что и Христос и апостолы тоже употребляли слово в зависимости от контекста. Но, спросим, что делать, когда все хорошие слова в течении одного- двух поколений изменяются до неузнаваемости? Может ли слово долго оставаться термином в виду того, что смысл его все время злонамеренно переназначается? Ну вот, например, существует хорошее слово «единство», и в течении одного десятилетия слово настолько изнашивается от употребления его негодяями, что от него почти уже ничего не остается. Оно вызывает рвотное чувство. Или возьмите слово «святость». Потыкайте туда- сюда гвоздем, помашите какой– нибудь тряпкой, укажите на железобетонную конструкцию, внутри которой развратное старичье день ото дня тренируется в произнесении слова «ценности»* (*всё лучше и лучше получается, с таким лёгким прононсом, слегка удлиняя «эн», выходит так с металлическим бряком, как монетка об каменный пол: «веччьннъые цъэннностьи»). И назовите все это святостью. И Бог окажется завален тряпками, гвоздями, залит маслицем и замурован в железобетоне.
Но сами слова «закон» и «суд» - хорошие слова. Закон это образ свободного человека, его икона, а суд – предстояние перед образом и сравнение себя с ним.
Закон, таким образом, это аксиома, а суд – теорема.
Аксиома это то, что интуитивно понятно, дано как очевидное, не нуждается в отыскании причин, ее породивших. Доказывать «не убивай» доброму человеку не надо, как и злому. Это либо понятно, либо непонятно. Если понятно, значит ты добрый, то есть – Божий, суд прошел, следующий;
Если непонятно, то тоже суд прошел. Следующий. (Мф.25; 33 -..)
Так, в общем, все простенько, незатейливо. А «корван» это уже попытка судиться с Богом по-крупному. Дескать я так Бога возлюбил что вплоть до корвана и ненависти к врагам отечества. Соблюл супер-заповедь. Ш-ша.
Пасть порву за Бога. Моргалы выколю.
Рога поотшыбаю.
В реальности судов давно никаких уже нет.
В цивилизованных странах есть, правда, презумпция невиновности и состязание профессиональных знатоков закона, ну поэтому вроде как работает во многих случаях.
А везде- повсюду – шариатский суд.
Ну какая разница как он называется. По сути это сразу обвинение, кандалы чтоб не убёг, допрос с бутылкой, и торжество как полагается.
А закона, уж хотя бы какого, и давно в помине нет.
Итак, закон это икона, а суд это зеркало. Или, как говорилось, теорема человека. Или его поступка. Суд это взвешивание  человечности. Таков ли ты в зеркале как на иконе?
Да, я таков, я православный! у меня крест посередь грудей! я крестился в двадцать восемь лет! я до пояска достоялся и святыню отстоял!
Таков суд, таково и православное шариатское покаяние: великий я грешник, какого еще на свете не было, Бога распинаю своими грехами, можно сказать убил уже своим ананизмом. Наповал.
И прочее, подобное кощунство. Заключенное в переиначивании смысла всего на свете. Суд им, как сказано, давно готов, «суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы». Свет и был Законом. Не нарушаемым ни в одной йоте. Исполняемым просто по факту Своего присутствия. Чем чудо отличается от требуемого знамения, от фокуса-покуса? Тем, что чудо это милость в ответ на ожидание милости. А ожидание фокуса-покуса это вопрос – начать уже поклоняться или еще подождать. Это ложная теология, и не просто вот так на словах порченное боговедение, а именно что исполнительная ложь. Во всем. В законе. В суде. В покаянии.
В упорном игнорировании милости как двигателе всего живого. Игнорировании добра и свободы, как действия, энергии жизни. В замене Закона как выхода из тюрьмы на свет, на закон, как вход в тюрьму, ради занятия там самоистязанием и истязанием своих ближних. В том что: «оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру».
ignaty_l: (Default)
В самой природе морали нет места оговорки, приговор у моралиста звучит тотчас. Ему нужен только формальный институт оглашения и приведения приговора в исполнения.

Продолжу чутка.

Лучше всего эту мысль демонстрируют шариатские суды, которые судами не являются ни в каком смысле. Ни древне-еврейском, ни светском европейском. В них нет ничего и от мусульманства такого, каким оно было 1000 лет назад. А мы знаем каким оно было. Это была почти светская религия с мощнейшим созидательным культурным зарядом. Была да сплыла.
То, что Мамонт с Легойдой, Холмогоровым и прочей гражданской шпаной в телевизоре учинили, и есть шариатский суд в его православной оболочке. Своего рода репетиция, демонстрация, как бы оно должно происходить при господдержке. Вот так вот по стилю, чтоб ходил какой-нибудь мамонт по подиуму, зажовывал трусы в жопу, и изрыгал слова, прямо именно так как он это делал – выдавливая из себя, выблёвывая на вдохе- выдохе, вдох – слово, вдох - слово: «этти. кащщунницы. совершшилли». И морду чтоб так же скорчивал, делая ее брезгливо – обиженной. И чтоб сплоченное монолитное собрание кивало и приходило в ужас, и роняло слезинку ребенка, и еще черт знает что вытворяло, ёрзая на стульях, порываясь встать, тоже пройтись и зажевать в жопу трусы, жестикулируя ногами, краснея от негодования, и выказывая признаки горлумовского ясновидения: «когда я брал у нее интервью, у нее искры из глаз били».  Что вам еще нужно для доказательства?
Искры из глаз больно горлума резанули, что он даже зажмурился, и переспросил – что у вас с глазами, злая эльфийская ведьма? И ни тени раскаяния на горлумовские вопросы. И шум такой в суде как от крыльев: «они уже не орки, они уже утратили всё оркское достоинство, в них уже ничего гоблинского не осталось!»
Всё вот именно на таких «чувствах» существ по-своему чувственных. К запаху чужой крови. К белому свету. К тревожным звукам. Очень чувствительны их глазки, ушки и носики.
Вот так именно «суд» и должен происходить у них. Чтоб видео было приложено с каким-то прохожим петросяном, со всей этой гоблинской ржачкой в смешном месте, с дико серьезной демонстрацией пожелания начать прямо тут исповедничество, с воспоминаниями как они вокруг бассейна ходили кругами, и что им при этом мерещилось.
И Чаплин, конечно, ничего плохого в шариатских судах не видит, потому что орки не могут быть разномысленны, иначе царство орков не устоит, разрушится в самом себе. «Попробовали бы они пойти к мусульманам» звучит как жалоба на то, что эльфы обидели орков сарумана, а вон орки саурона бегают где вздумается и им за это ничо.
Так что самый настоящий шариатский суд и был у мамонта в передачке, вот разве что в демо-версии. А хотелось бы чтобы было по настоящему. Чтобы после заседания сразу приговоренных отводили в кандалах на место, куда «судьи» укажут.
ignaty_l: (Default)

укатано )

Итак, мораль, как мы уже знаем, есть оправдание зла. Хранение его в виде консервов. Пусть под рукой лежит. Как женчина. Как только наступит час спермотоксикоза, чтобы было куда воткнуть, чтобы посопеть и почувствовать полное удовлетворение. То есть – исполнение зла по нужде. Чтобы не застаивалось, и оттого цвет лица не портился, аппетит не терялся. Чтобы оставаться в теле и при деле и при полном удовлетворении.
То самое разрешенное жестокосердие для людей порочных не является средством обуздания их чувств, это ошибка так думать. Пример, кстати, хороший, эта разводная, про которую спрашивали Христа. Мол, если законно не разрешить меняться бабами, то вообще всех перенасилуют. Не, всё не так. Мораль вовсе не для того, чтобы можно что-то обуздать в себе.
укатано )
ignaty_l: (Default)
По наводке [livejournal.com profile] farma_sohn начал читать (на работе сейчас затишье): Маршал Салинз «Экономика каменного века», у кого есть время и интерес, тому наверное не помешало бы тоже почитать эту очень остроумную книгу, в ней содержится многое, о чем мы постоянно рассуждаем:


укатано  )
ignaty_l: (Default)
Вот что еще следует заметить. Закон, конечно, стал сразу обрастать комментариями. Многое из того, что говорится в книгах Второзакония, да еще в Исходе, кажется нам или смешным и нелепым или жестоким. А теперь давайте сравним то, что мы читаем, с тем, что мы видим сейчас. С каким скрипом идет гуманизация общества. Вроде гнилой запад вынудил местных царьков принять закон об отмене смертной казни. Но насколько это не нравится населению. И не потому что население как-то особенно кровожадно или жестоко. Просто каждый в отдельности человек считает, что воспитывать можно только дубиной и плеткой. И имеет на то все основания.
Читаем: «Когда дерутся люди, и ударят беременную женщину, и она выкинет, но не будет [другого] вреда, то взять с [виновного] пеню, какую наложит на него муж той женщины, и он должен заплатить оную при посредниках; а если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу,  обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб».
Можно представить себе то общежитие, в котором все это происходило. Мужики решили подраться, да даже не решили, а так – слово за слово, баранью кость отобрал, выхватил прямо из рук, чтобы спинку почесать, а на ней еще мясо было, да какова хера, а на те в глаз пяткой. И пошло крутиться. Да прямо тут, где все спят в повалку. Кол выхватил, шатер набок, выскочил из шатра и давай дубасить по предполагаемой спине, чо там внутри шевелится неясно, а вместо спины по животу женщине хрясь, но тут не до женщины, он у меня кость отобрал мозговую. Тут и родня подключилась, минут через десять весь колхоз уже на ушах, метелит друг-друга, орут во все гортани, бабы вижжат, детёныши ревут. И так каждый вечер вместо клуба. А чем еще вечером заниматься? Ну что – не помните чтоль чья молодость в 70-ые проходила в деревне? Ну в 70-ые еще хоть фонари стояли, и коммунизм строили по заветам Ленина и моральному кодексу, дикость, короче, была на неск порядков ниже. Так что, в общем, когда всё заканчивалось, начинаются разборки кто кого ударил и кто кому что выбил или отбил. Все эти зуб за зуб не значит, что сразу тут же зубы и глаза вынимали. Происходила оценка. Пеню, как сказано, накладывали. Щас мы тебе зуб по закону вынем, а не хочешь – плоти. Или зуб вынем, или барана давай вон того в крапинку, жырненького. Ну и до утра считали потери и трофеи. Мне твоя баба весь бок обварила кипятком, давай три гуся и палку ковбасы – «обожжение за обожжение, рану за рану». Чтобы остановить кровопролитие и прочую вендетту в виде продолжения банкета, вожди накладывали правила на человеческий обезьянник, потому что декалог декалогом, а некоторые, коих большинство, нибениме вообще хоть в чем. Правила были нужны для гуманизации общества: «Если кто раба своего ударит в глаз, или служанку свою в глаз, и повредит его, пусть отпустит их на волю за глаз;  и если выбьет зуб рабу своему, или рабе своей, пусть отпустит их на волю за зуб».
Мы видим что многие из древних законов  и поныне еще актуальны: «не извращай закона, не смотри на лица и не бери даров, ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых; правды, правды ищи». Что многие патриархи кириллы по сию пору еще не могут фсосать даже истин ветхозаветных, а берутся поучать Евангелием, и евнухи патриаршьи оправдывают всякое его беззаконие, говоря, что волен властитель брать дорогие подарки часиками, квартирками, дачками, машинками. А раз уж древний закон в руках шимпанзе становится оправданьем обезьяньих бесчинств, то что говорить о Евангелии, которое, показав условность всякой морали, становится для обезьян орудием беззакония?
Подытожим. Декалог просто показал, как будет вести себя человек, если он добрый. Второзаконие занялось гуманизацией общества – прививкой ему соответствия закону. Пророки напоминали, что над добрыми нет закона. Законоучители настаивали, что закон один для всех, дописав в закон множество новых условий, которые делали трудным или невозможным исполнение добра, сделав само добро – условностью, а метод его стиснутого исполнения – обязательством. Добро стало пропускаться через сито рефлексий. Сквозь мораль. Но если древняя мораль восстав над добром просто поставила добро в зависимое от себя положение, то, так называемая «новозаветная», или святоотеческая мораль, положила и саму мораль в свое подножие, превратив добро вообще в тряпку. Святой стала не мораль. Святым стал морализатор. Комментатор комментария. Правил, для всех обязательных просто нет, правила начинают действовать с момента вынесения приговора.
Недавний пример. Нет ни одного закона в старинных книгах, запрещающего в храме юродствовать и плясать. И есть конкретный закон из скрижального свода – не брать даров. (Исх.23.6-8 – «Удаляйся от неправды и не умерщвляй невинного и правого, ибо Я не оправдаю беззаконника. Даров не принимай, ибо дары слепыми делают зрячих и превращают дело правых.»);  (Исх.24:12 «И сказал Господь Моисею: взойди ко Мне на гору и будь там; и дам тебе скрижали каменные, и закон и заповеди, которые Я написал для научения их.»). И так называемый у них патриарх Владимир Михалыч грубо нарушает написанное на скрижалях, и гундявит с трибун о нанесенной обиде, натравляя на трех невинных женщин всю машину государственного террора. Когда мораль читает строгий законник это просто скучно и зевать охота. Когда же мораль читает существо аморальное, грубый беззаконник – то это уже вызывает омерзение.
ignaty_l: (Default)
В общих словах мораль это список действий, за совершение которых человеку полагается наказание.
укатано )



Потом потихоньку продолжу еще.
ignaty_l: (Default)
Иов говорит своим нудным приятелям, что мораль хороша, пока человек живет во здравии и достатке. Он может трепаться о моральных законах, которые сам выдумал, сочинять наказания для нечестивых, но всё это - пустые слова пока его не коснется тень смерти. Реально же человек подыхает, и не знает ради какой такой морали ему все это приходится терпеть. Чем больше говорит Иов, тем больше укрепляется подозрение его дружков, что тот нагрешил где-то втайне и не хочет покаяться перед смертью.  Они читают ему мораль, нудно, методично. Он отвечает им – не видите что я в полной жопе? Было-бы в чем каяться – давно бы покаялся. Но лицемерить не могу. Вы – дибилы, открыто он им говорит, всё не так. И праведный подыхает, и неправедный подыхает, и нету тут никаких правил. Никаких_правил_вапще – Понятно? А если никаких правил, то нет никакой и морали. Это неясно? Дружки, кстати, начали мягко («Богобоязненность твоя не должна ли быть твоею надеждою, и непорочность путей твоих - упованием твоим?»), а кончили совсем уж свалом: «Верно, злоба твоя велика, и беззакониям твоим нет конца.  Верно, ты брал залоги от братьев твоих ни за что и с полунагих снимал одежду». Иов уже понимает что перед ним придурки и лицемеры, но также понимает, что лицемерие вообще норма всех человеческой жизни. Впадая в прострацию, он и себя вспоминает на словах лицемером, которого слушали открыв рот только потому что он богат и знатен и состоял на хорошей судейской должности. Но при этом никакой аморалки. По бабам не ходил, нищих кормил вдоволь, богатством не хвалился, врагам не мстил. Под конец  в разговор Иова с друзьями встрял молокосос, и предложил новый богословский подход. Святоотеческий. Да, мол, греха за тобою не было, тут ты все доказал правильно, «но ты преисполнен суждениями нечестивых: суждение и осуждение - близки». Понятно – мозг был неочищен. Помыслы имелись. За это и получил. Иов на эту ерунду так и не успел ответить, как тут пояляется Бог.
Бог - Иову: ты видишь как тут всё шуршит, журчит, шкварчит, прыгает и носится сломя голову?
Иов: вижу.
Бог: вот это всё Я наворочал, к этому есть претензии?
Иов: к этому нет.
Бог: а к чему есть?
Иов: есть памарале.
Бог: а-а.., а памарале это не ко Мне.
Бог говорит Иову, что судиться в принципе Он с Иовом мог бы, но правил и вправду нету, как Иов и догадался, по которым можно было бы считать что у видимых причин есть невидимые понятные следствия. Тут все для человека так сумбурно устроено, что сама жизнь и есть понятное, а остальное все непонятно: «ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя?.. взгляни на всех высокомерных и унизь их… тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя». «Десница спасающая» еще один намек на то, что Иов работал по юридической линии. Моралью занимался. Но памарале Бог судиться с ним не хочет, потому что и правда мораль не является критерием, по которым Бог избирает Своих. Проще говоря – это не есть правило. Люди судятся, рядятся, а правдой является вот это шкворчание и журчание, и неостановимый бегемот. То есть – верно ты всё понял про мораль. Говно она. Условность. Тут же и ответ на вопрос сатаны: «даром ли богобоязнен Иов?». Выяснилось что – да. Даром. Не в долгом сдерживании от роптания. А в том что просек фишку и роптал по делу. Не бился в соплях лицемерного покаяния, а совершенно просек что причин – нету. На призыв «давай судиться» Бог не выставил Иову списка его грехов, не повел по мытарствам, а показал как рыба плещется в воде. Аргумент, который дружки Иова не поняли, или поняли что как хочу, так и ворочу. Бог так и не ответил «за что» Иову было все это. Иов сам ответил – ни за что. Неверный ответ и что «спор» с сатаной  случился. Что касаемо самого спора, то это явная человеческая присказка. Сама сказка о причинах человеческого богоискательства. Есть ли связь между человеческой моралью и Богом? Связи нету. Связь между самой человеческой жизнью и Богом – прямая: «вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол». У бегемота нет морали, он жуёт себе и жуёт. И доволен как свинья, и при этом: «это - верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой». Ясно кто вершина творения? – бегемот.  И судить бегемота может только Бог. Иов, столько лет проработавший судьей, получил дополнительное сверхъюридическое образование. Человек не пуп земли, и все беды, которые на него сваливаются, принципиально неотличимы от бед всякой ползающей твари. Которая богобоязненна совершенно даром. Даром – значит не требуя взамен за хорошее поведение хорошей пищи. Поведение у бегемота отвратительное. А жрет он свою баланду вообще бочками. Так что сам ропот – правильный. А вопрос «за что?» - неправильный. Друзья вообще дураки, а ответ Иова вполне верен. Ни_за_что.
Ни даже в том смысле что «просто так». Причины – нету в Боге. И через мораль причина тоже не находится.  Между хорошим поведением и спокойной жизнью связи в Боге – нет. В сатане – есть. Но это вопрос другого завета.
ignaty_l: (Default)
Вся миссия исторического христианства сводилась к тому, чтобы читать мораль. Даже сейчас, когда их уже перебивают на слове, и говорят ты на себя посмотри, они лишь делают лёгкую заминку, чтобы отморгаться, и тотчас продолжить читать мораль. Это представьте себе тиятр, спектакль, артист по памяти толкает текст монолога, а тут из зала не верю. Сбился, дальше читает, опять не верю. И со всех сторон свист, не верю. А чо не верю то? Ведь ни разу не ошибся, все по памяти, как выучил так и прочел. Тык ты, дурень, в шубе стоишь и в валенках, и читаешь про то, какая вода сегодня в море теплая.
Так и патриарх. Там часы, квартира, сестра, а ему похуй. Он даже не понимает чо свистят. Ну квартира, ну часы, ну сестра. Какое это отношение имеет к зачитанному тексту? Текст ведь отличный! И читаю без запинки. И интонации все расставлены где надо. Где надо поскорбить, там пауза, а где надо воззвать, там уже погромче и вздохи глубже. Отлично читает патриарх, какие еще претензии? Прекрасная русская речь, как и сказано, где вы лучше найдете? Им, бля, читаешь, а они недовольны. Время на них тратишь, читаешь, читаешь.. Не, я больше так не могу, читай ты, Чапа.
Гони спонтан. Народу иногда надо живое нетесаное слово. Что, тоже не нравится? – Обнаглели. Не хотят морали. Ну и общество. Докатилось до оскудения. 70 лет им мораль не читали – разруха в головах образовалась. Каждый день ведь им говорю – мораль это хорошо, это истинные ценности, а не мораль это плохо, это ложные ценности. Истинные ценности это хорошо, а ложные ценности это плохо. У кого ложные ценности пойдёт в ад, а у кого истинные ценности поедет в рай. Всё пабиблеи. Они чо – и библеи не верят? В библеи сказано, что кто не верит в библею у того ложные ценности! Это же ясно как дважды четыре! Библея это святое, а все святое это истинные ценности. Наши предки любили святое, поэтому у нас великая нация.

Read more... )
ignaty_l: (Default)
продолжу…   И Христос, и оправданный (и неоправданные) разбойник посягнули на закон. С разных сторон. Но вот в чем дело. С той стороны, где закон защищен моралью - ядерным щитом империи - закон может карать, может и миловать. Ему не страшно. Разбойником больше, разбойником меньше. А с этой стороны нет ничего, только звездное небо и страх что оттуда вдруг посыпется. Какая мораль поможет, когда против власти восстает Само Небо, да не так «знаково», что мол, за грехи ваши-(наши)-ваши, гром ударил, засуха свалилась, а вот так ненавязчиво на первый взгляд, так шутками, прибаутками в виде сообщения что вы тут лишние. Хлёстка так – «Богородица, Путина прогони». И вроде бы никакого бунта, призыва к бунту, насилию, собраниям и подстрекательства.  Что приписать, какую статью пришить? Аморалка явная. Другого слова не подобрать.
Вот в связи со всем вышеизложенным вопрос сам лезет. А возможно ли вообще хоть сколько-нибудь «христианское» государство? Чтобы можно было не покривить душой и сказать – да, есть малость.
Какими узнаваемыми чертами мы можем его нарисовать?
На мой взгляд, тухлый и гнилой запад вполне катит на такого лицемера, который, сцепив зубы, терпит – старается терпеть по мелкому – аморалку пролезающего там-сям христианства.
Заслуга ли это демократии? – Нет, думаю. Заслуга реформации. Да тоже слово неподходящее. Человека утомило, что все добро, которое он делает, ему прописали делать. Правила, одни правила. Хочет человек делать добро без правил. Постоянное клонирование протестантских конфессий говорит о том, что процесс не останавливается. Поиск добра без правил идет сумбурный, на старых дровах, но – идет. И это положительное явление. Европейские государства – да, погрязли в правилах, а вот даже католики уже тяготятся этой прорвой правил, да и оставили многие из них. А модель орденов вообще позволяет иметь правила лишь для стимулирования склонностей.
Я думаю что эгалитарным (или хотя бы с такими признаками) государство может быть на любом каркасе – монархии, демократии,  фашизме, коммунизме, лишь бы горизонтальные связи терпелись как абсолютно необходимые для выживания самого социума. Что в любом каменеющем скелете должно биться живое сердце. Хоть скелету это жутко не нравится, и временами кажется что всё трещит и ломит.  Скелет должен иногда чувствовать грубую живую правду низов – хотим дышать. Потому что дышать не повязывая галстука и воняя портянками могут позволить себе только низы. При всей их несимпатичности для верхов. Люди должны иметь право искренне и неуклюже выразить свои чувства. И камень бросить в витрину, и нищего накормить. И власть, если она чуть претендует на христианские чувства, должна учитывать эту неуклюжую искренность. Мотивы искренности. Не сама пусть, но хотя бы уметь слушать.
ignaty_l: (Default)

продолжу...  Все же разведу по терминам.
Мораль то, что общество требует от человека.
Нравственность то, что человек впитал от этого требования, чем человек готов откликнуться.
Этика – дисциплина, изучающая эти требования и отклик в различных культурах.
С нравственностью многие могут не согласиться, возразив что это такое внутреннее и высокое, что само в естество встроено, но названия не имеет, поэтому в общих чертах зовется нравственностью.
А вот не надо в общих чертах.
Даже в общих чертах понятно, что нравственность продукт морали: воспитания и самовоспитания.
"Православие учит добру", да тьфу на вас, православие учит православию, а добро из него стремительно выветривается, православие (или подставить что там в местячковой традиции "учит") не учит добру, а формулирует что, по мнению православия (или чего там еще в параллельной аборигенской традиции), следует считать добром, а в настоящем святоотеческом православии вообще никакого добра нет,  да хоти Кугридера спросите, он подтвердит что нету.
Умники любят разводить кисель из жижи своих мозгов, извлекая оттудова примеры типа того, что русскому хорошо, то немцу смерть, и поэтому добро относительно.
Приведу в пример такой пример, обычно это так: у мумба юмбы добром считается показывать друг-другу кулак и фак, а в европе за это можно схлопотать по ушам, и, наоборот, рукопожатие в европе гут, а в мумбе-юмбе смертельное оскорбление, ну и мол, сами делайте выводы об относительности добра.
Вот сразу подмена и обнаружилась.  Знак, выражающий доброе расположение в культурах различен,  и может быть пониматься прямо противоположно. Но что является настоящим – само доброе расположение, или знак? Относительность морали тут же видится как относительность добра.
Однако все эти примеры с мума-юмбовым рукопожатием и с кантовым православием не отвлекут нас от того, чтобы считать добро понятием простым, аксиоматичным, интуитивно понятным и наблюдаемым, и это добро сама жизнь.
Не "жизнь клима самгина", и не "житие мое", а без всяких прилагательных, которые жизнь похабят.
Нравственность же есть указание на то как жизнь прожигать в угоду испорченному социуму.
Так мы приходим к морали.
К требованиям общества к персоне.
И пытаемся понять ее истоки.
Универсальное этическое правило гласит: не делай другому того, что не пожелаешь себе.
Это, собственно, и есть апофатическая формулировка аксиомы жизни, катафатично же это будет звучать: "возлюби ближнего как самого себя".
Радиус, на котором должен обнаружиться ближний тут не указан.
И в самом деле - ведь радиус важен?
Мы подошли  к интереснейшему месту.
И правда, если требовательно любить вообще всю жизнь, то это получается и мяса не есть, и тараканов не давить, а как же родину защищать от полчищь заблезубых тигров и комаров, ведь весь мир  полон врагов?
К морали мы уже близко-близко. Христос же наговорил сгоряча аморальных ужасов - «неисполнимых требований» - врагов любить, отдавать всё до последнего, исполнять чужую нужду по первому требованию. В историческом христианстве это назвали: «неисполнимо, но надо стремиться», не расписав технику ни исполнения, ни стремления, а отдав на откуп произвольной сознательности граждан. Попутно заметим, что в «христианскую мораль» вот эти аморальные требования «быть совершенными как Отец» - то есть благословлять проклинающих, и прочее -  так и не вошли. Это осталось факультативом, «понятным» для тех, кто прошел весь  курс  от и до.
Мораль, значит, это фиксирование радиуса, да и разбивание самой окружности на сегменты, это выделение своих, в первую очередь, и во вторую - установка дистанции.
Вопрос  сегментации – дистанции - не менее важен.
Так как, например, в православии рекомендуемая дистанция имеет значение куда более важное чем радиус.
А в "отсталых" культурах дистанция вообще минимальна.
Дистанция сейчас в современном светском обществе есть огорожение личного пространства, куда соваться ближнему не очень-то следует, но социальное значение дистанции совсем другое - она нужна для скорого отторжения прокаженных и врагов от социума, для разрыва нежелательных социуму внутренних связей.
Итак, что мы поняли главное в морали? - правильно.
Мораль - установка социума индивиду - во все времена имела изоляционистский характер, ставя условия для существование во враждебном окружении и враждебных вкраплениях: "око за око, и зуб за зуб", "круши врагов отечества". Любить врагов аморально во всех наихристианнейших культурах.  Не потому что это плохо понято, или трудно исполнить. А потому что требование такого исполнения грохнет саму культуру. Поэтому – факультатив, поэтому же – смирение перед насильником.
Но это же правильная установка, возразят, что, мол, тут такого?!
В пример поставят и Христа и апостолов, которые рекомендовали сторониться нечестивцев, и даже за стол не садиться с грешниками.
Разве установка на "свой-чужой" не верна?
Установка на «свой», безусловно, верна.
Расположение, при которых установка осуществляется, т.е. - условия ее исполнения - нет.
Мораль же, как мы определили, не установка, а свод правил, обязательных к исполнению, установленное (не вольное) расположение.
«По Христу-апостолам» свой есть тот кто добрый, и кто никому не желает зла («добрый самарянин»). Живой, одним словом, не мертвяк.
Памарале свой есть тот,  кто в очерченном радиусом сегментированном пространстве.
Такие условия существования поставил Христос Своей Церкви – своим считать своих, а чужими – никого.
Если она их исполяет - она Его церковь.
Если нет, то - нет.
В совершенном состоянии - сокращение имущественной дистанции до нуля, и социального радиуса до бесконечности.
Если вы меня спросите где здесь мораль, я направлю свой взгляд в прозрачную даль.
Тут нет морали.
Установка живым кучковаться вместе не смешиваясь с мертвыми, отыскивая живых, и оживляя мертвых - нисколько не моральна.
Техника тоже простая - живые потянутся к живым, да и мертвые многие оживут.
И больше никакого деления нет, ни начальников, ни подчиненных, и даже вера оказывается ниже этой любви к жизни.
Состряпать из этого мораль у исторического христианства не могло получиться никак.  Это несложно доказать. Социум не может привить нравственность, которой сам не располагает. Любить врагов персонально человек не может, не имея примера такой любви в обществе. Не имея «морального права» на это. Мораль держится на понятных для всех правилах. Введение в мораль непрописанного «исключения для продвинутых», выделяет и само Христово христианство из морального поля. Ставит слова Христа вне морали. «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?». «Неисполнимое», собственно, и есть христианство, а все прочее – обычное право, обычная государственность, обычное язычество.
И нравственность – отдача социуму того, что оно требует – никакого отношения к христианству еще не имеет. Это кесарю – кесарево. Но еще не Богу – Божье. Божье только сама жизнь.


(у меня очень низкая скорость соединения, поэтому, прошу простить, что не всем отвечаю на комментарии, ответы проходят мучительно долго)
ignaty_l: (Default)
продолжу... Закон пал, как только стал пониматься нравственно, исполнительно. Грех это беззаконие, сказал апостол, не имея в виду закон как обязывающий к исполнению кодекс после-закония. Технологичность Декалога была в том, что он просил осмысления «статей» через сравнение естественного и неестественного. Сделать разумно и естественно, описав, в чем эта естественность и разумность заключены. Любить Бога – естественно, потому что естественно любить свою жизнь. Любить несуетливый покой и валяние на травке естественно, а работать как вол – нет. Любить родителей естественно, потому что они дали тебе жизнь и вырастили. Поклоняться деревяшкам неестественно, потому что они пустые. Божиться по всякому поводу ненормально, потому, что не обладая ведением причин, не можешь знать и чем тебе аукнется твоя самоуверенность. Воровать жен и имущество неестественно, потому что поставь себя на место окраденного и все встанет на свои места. Поступи разумно через сравнение естественного и неественного. Отвергнись зла и сотвори благо, если коротко. В самом декалоге не содержался кодекс поведения. Не ставился выбор между злом большим и малым. Там было предложено сравнить себя настоящего с собою не настоящим, фальшивым, жестоким. Там даже «потому что» являлось не выводом, а подсказкой.
Аналогом Декалога, который и есть Закон в собственном, не перевернутом наизнанку значении, в Евангелии является Нагорная. Там также просто перечисляются «яркие», «образцовые» причастники Царства. Они контрастируют с церковной верхушкой, их образ контрастирует со всей религиозной зажиточностью. Отдельного упоминания требуют отсылки к трактовкам закона второзаконием «вы слышали, что сказано древним». Отсылки, кстати, довольно грубые. Небрежные. Не благоговейные. Некоторые из этих статей Христос открыто посылает подальше, исполнительный характер других доводит до абсурда. Если уж судиться, то судиться по-крупному. Назвали тебя дураком -  тащи в синедрион и требуй возмещения морального и не выпускай обидчика «до последнего кодранта». Произнося «а Я говорю вам (что это означает)», Христос обыгрывает разные ситуации, при которых человека заносит в ловушку преступления и неизбежного наказания. Можно заметить насколько «блаженные» (природно незлобивые и честные) контрастируют с «воспитанными  в законе». Они просто блаженны, без самокопаний. Им не нужно исполнять закон до последней черты до скончания века и превосходить праведность фарисеев, не нужно отрубать руки и рвать глаза, чтобы войти в царство.
Вот тут мне подсказывают, что нравственность есть тот самый категорический императив, а он сам, в свою очередь, есть встроенный в естество эталон высшего поведения. Я не знаю чего еще, кроме добра, требуется для того, чтобы сделать верный выбор в каждом конкретном случае. Какой нужен эталон. Философ, всю эту муть придумавший, исходил из того, что в жизни не встречается ничего образцового, с чего можно было бы взять пример и построить правильную жизнь. Из чего делался вывод, что в человеке заложена божественная этика.
Христос же в качестве примера предлагал брать даже растения. И указывал, что и у птичек и у человека есть общее и одинаковое – природное – что требуется только узнать, разглядеть.
Еще мне указали на военнослужащего, который упал на гранату, чтобы спасти друзей. Ну и риторический надрыв: «не это ли образец нравственности?».
Нет. Это как раз хороший пример, чтобы все объяснить наглядно.
Объясняю. Упавшая граната лежит две секунды, а потом она взрывается. За эти две секунды можно успеть только прыгнуть на и прыгнуть от, не успев ничего подумать. Я сейчас покажу гранату еще более взрывную. Первые пару дней после выступления Пуссей, никто не мог предсказать последствий, никто не предполагал, что это затянется на недели и месяцы, а теперь уже, возможно, и годы. И люди повели себя так, как может повести себя военнослужащий, увидевший гранату. Либо на, либо от. Одни стали умничать о наказании, другие просто упали на гранату.  Так вот те, кто без всякой идеологии ужаснулись травлей девчонок – они по умолчанию дети Царства. Понимате, да? А все прочие под законом. Пока – под законом. Под нравственностью. Вне зависимости от того, что и как они исповедуют. Мракобесы ли они, либералы ли, геи ли, гомофобы ли, всё равно. Какой бы идеологический мусор в голове не болтался, они поделились правильно.
Это природное чувство, развитое, возвышенное. За доли секунды оценить себе последствия от взрыва. Это ужас и омерзение именно от последствия взрыва для других. Ничего нравственного в этом нет. Это инстинкт добра и защиты жизни от смерти. Ни религия, ни культура не могут этому научить с нуля. Они могут помочь воспомянуть и поддерживать, не дать погаснуть, а могут и заглушить, что делается куда даже чаще. Вы скажете «категорический императив» Канта и «религиозные нормы» это о том же самом? – Нет. Нравственность это результат воспитания в законе. Это можно, а это нельзя. И больше ничего. Нравственно повели себя те, кто потребовал наказания, потому что «это нельзя». Нравственным оказался тот, кто «подумал о последствиях» для себя, для общества, для града и мира, подумал о нанесенном оскорблении, о том, как из этого выкрутиться простейшим способом, но не о судьбе конкретных арестантов. Потому что он надрыкан на «можно-нельзя». Нравственно надрыкан. На исполнение закона, будучи мерилом этого закона.

(пару дней меня в сети не будет, а потом, может, продолжу)
ignaty_l: (Default)

укатано )

Нравственность. Немного народу на земле на нее посягнуло и сошло сума. Ницше искал ее истоки в коллективном сознании, и полагал, что индивидуализм вытравит эту заразу, укорененную в культурах. Но время показало, что человеческая индивидуализация только усилила влияние нравственности, что общество индивидуалов склонно создавать еще более универсальные кодексы, чем все прежде существовавшие, и не менее жестоко требовать им подчинения.
Не боясь скоро сойти с ума, тоже возьмусь поворошиться в навозе нравственности, не знаю – успею или нет, не надоест ли, не сожгу ли остатки разума, а - неважно.
Я начну с того, что объявлю «во всеуслышание» :)  нравственность описательной подделкой технологичности (умения сделать разумно) человеческого естества и его благих желаний. Проектом по типу архитектурного наброска, заменяющим понимание и осмысление технологии строительства, рисованием схемы эффектного и «убедительного» в своей аляповатости фасада. Как требующие вдумчивого постижения процессы развития жизни на земле заменяются креационистким наброском тяп-ляпа на счет шесть.
Причинность –  то есть метафизика – развития, дает начало уникальной божественной логике, наблюдение за которой подсказывает разуму, что процесс обладает высочайшей технологичностью, взяться описать которую – огромный риск. Так как на выходе может получиться опять второзаконие или уголовный кодекс. Здания, которые стояли на песке нравственности попАдали и продолжают  валиться, и их относительная историческая устойчивость говорит вовсе не о надежности, а об огромном вложении человеческих сил и ресурсов, требующихся на постоянный капитальный ремонт. И здания рушились там, где капремонтом пренебрегали, перекладывая ресурсы в другие прорывные проекты.
Истоки нравственности не в коллективном разуме, а в коллективном непонимании. В отсутствии разума. Или в его лжеименности, лжесмотрении.
Великое зло и малое зло – одинаково зло. Но мы то знаем, что Бог не творит и не поддерживает ни малое, не большое зло, и не выбирает малое ради удержания большого. Последнее есть ложь, которая и утверждает нравственность.
Дадим, таким образом, определение нравственности. Нравственность это предписание совершать «домостроительное» зло, под угрозой наступления в случае неисполнения зла масштабного. Включение в нравственные коды элементов благого исполнения – то есть метафизической правды – не изменяет самого характера нравственности как зла, то есть действия смертельного характера.

укатано )
ignaty_l: (Default)

В дерьмо нас надо обязательно. Говорят православные. Иначе мы не можем. Иначе мы неизвестно где окажемся. Нас надо почаще, и желательно с головой.

Не могу не согласиться. Тоже считаю, что православные и дерьмо должны быть недалеко друг от друга, да и вообще, приближаясь к православным нужно иметь дерьма хотя бы с ведерку под рукой. Как гостинец. Заместо бутылки, с которой ходят в гости к нормальным людям, с возлюбленным братьям и сестрам, которые почти все непьющие во время постов и пр. упражнений, надо наведываться только с наиболее всегда желанным подарком.

Вот Тимофей говорит, что Бог у меня какой то безвластный. Даже наорать не может, а уж в дерьмо – вообще нивкакую не макает. Не то что православный суперстар, которого всем поставлено целью возлюбить. Православные раз в неделю напоминают друг другу, как их хаспоть макнул. Туда макнул по любви, сюда макнул. По любви. Что потом не макать, уж наиграться с игрушкой тутося. Любимое занятие суперстара – макать в говно своих тутосторонних подданных. Дотуда они уже дойдут с маской чисто православного отсутствия, и на макание реагировать не будут. Да и нервная система будет отсутствовать – неинтересно с такими играть в игру макалку. Поэтому православные имеют всегда утертый вид. Из-за плотного богообщения. Люблю их таких, всегда прихожу с гостинцем.

ignaty_l: (в поисках ...)
..... 2. власть.

Любовь не контролируется. На этом настаивает Павел. Его гимн любви, который запоэтизировали ради обессмысливания, отдав на попрание руководителям экзальтированных, вовремя спускаемых с цепи болтунов, и о том, что в основе закона лежит неконтролируемый интерес. Поэтому любовь и выше даже веры. Ибо вера — исполнительный орган желаний. И она бесконтрольна, но она сама — «дело». Иного порядка. Иного исполнения. Иного порядка исполнения. Любовь же и вовсе непроверяема внешне. Экзальтированные, всегда готовые к спуску цепные псы, так говорят о своих руководителях, на попрание которым отдана запоэтизированная любовь: «посмотрите, сколько в его глазах любви». Сладкого прищура в этих глазах — да. Навалом.




И след: 3. революция : …
...Сюжет для книги, фильма. «Казнь революционеров». Трое распинаемых.
Один от «социалистов» (левых).
Один от «националистов» (правых).
Один беспартийный...
Даже перед смертью правые и левые укоряют беспартийного..

...

Тезис революционера: революционер никогда не должен создавать революционную партию. Создающий революционную партию не революционер, а невольный помощник власти. Он сам — власть....


April 2013

S M T W T F S
  12 345 6
78 910111213
14151617181920
21222324252627
282930    

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 08:44 am
Powered by Dreamwidth Studios